Возвращайтесь, дети, домой

Шуля, когда нервничает, выпускает когти и ходит стуча ими как собака. Если идет по кровати, на каждом шагу цепляется за ткань, но когтей не убирает.

Сейчас много говорят о том, чтобы называть жертв изнасилования или других подобных преступлений не жертвами, а survivor'ами или пережившими. Я ничего не имею против, когда это личный выбор конкретного человека, мне не трудно называть женщину пережившей, а не жертвой. Но мне не нравится тенденция закрепления этих слов в публичном дискурсе как более корректных и этичных. И вот почему.
Слово "жертва" я считаю абсолютно нейтральным. Оно отражает ситуативную роль конкретной личности в том, что произошло. Есть преступление; совершивший его называется преступником, а пострадавший - жертвой. Называться жертвой не более постыдно, чем быть ею, то есть подвергнуться нападению. Есть противоречие в том, чтобы критиковать виктимблейминг и одновременно запрещать называть жертв жертвами: само слово "виктимблейминг" содержит корень "жертва". Если его убрать, то на уровне языка будет непонятно, кого, собственно, нельзя винить в преступлении, стыдить и осуждать.
Survivor - слово, может быть, психологически вдохновляющее и приятное, но на точность оно претендовать никак не может. Преступника, если он не умер в процессе совершения преступления, тоже технически можно назвать пережившим это преступление. А если жертва была убита? Тогда она все-таки жертва, а не survivor? А не является ли это оскорблением ее памяти и сведением всей ее жизненной истории к роли жертвы, по логике тех, кому неприятно это слово?
Должна признать, меня не убеждают аргументы недовольных словом "жертва". Дескать, это слово-ярлык с кучей неприятных коннотаций. Но то же самое можно сказать почти про любое слово. Для кого-то жертва - это непременно сломленный человек, который никогда не восстановится (но я бы и здесь заметила, что претензии должны быть к сломавшему, а не сломленному). А для кого-то, например, женщина - это обязательно босая беременная домохозяйка. Что же теперь, требовать, чтобы никто не называл нас женщинами? Когда слово употребляется некорректно, я вижу выход в том, чтобы указывать на это и возвращаться к его строгому значению. Женщина - человек женского пола, неважно, носит ли она розовое и есть ли у нее дети. Жертва - тот субъект, которому был нанесен ущерб; абсолютно неважно, как он при этом был одет, плакал ли после преступления, выглядел ли достаточно грустным на ток-шоу и вся подобная ерунда.
Я не вижу смысла идти на поводу у глупых людей, поддерживающих стереотипы о жертвах. Стереотипы есть о чем угодно, но с ними невозможно бороться, соглашаясь считать нейтральное слово плохим из-за их существования. Слово survivor относительно новое (в данном употреблении), но как любое бытующее слово оно очень скоро также соберет на себя стереотипы и ассоциации. Например, о том, что пережившая обязана всегда быть сильной, идти вперед и демонстрировать это каждому любопытствующему дураку. Словила паническую атаку на вечеринке? Какая же ты пережившая, ты просто жертва, надо быть сильнее этого. Или о том, что "пережившие" живут в постоянном аутотренинге, не позволяя себе расслабиться или говорить о насилии без мантры "я иду вперед".
Я убеждена, что без понятия "жертва" невозможно никакое правосознание и никакая приемлемая этика. Все, наверное, слышали понятие victimless crime, преступление без жертв. Оно всплывает всегда, когда некое деяние (например, распространение пиратского контента) хотят декриминализовать. Какое же это преступление, спрашивают они, если жертв нет? В качестве жертвы, кстати, во многих случаях мыслится общество или его часть. И это не считается признанием общества слабым или застрявшим в роли жертвы. Это просто утверждение, что обществу был нанесен ущерб и он должен быть возмещен, реально или хотя бы символически.
Получается, что мы должны мыслить кого-то жертвой, для того чтобы расценивать некое деяние как преступление. Нет жертвы - нет преступления, нет и преступника. Вряд ли такая трансформация сознания - то, что нужно для борьбы с изнасилованиями.
Понятие жертвы, опять же, никак само по себе не претендует на полное определение личности конкретного человека, его оценку или предсказание его будущего. Тот, кто, слыша в любом контексте слово "жертва", понимает это как "пассивный слабый человек, который никогда не сможет быть деятельным и успешным", несет в себе интериоризированный виктимблейминг и миф о праве сильного. Исправить в этом случае нужно не слово, а восприятие, ведь именно оно не адекватно реальности. Survivor - эмоционально заряженное слово, которое может вдохновлять, но плохо подходит для дискуссии, поскольку не отражает никакого строгого понятия. С тем же успехом его можно заменить на слово "крутышка" или "молодчина". Жертва - понятие, обозначающее место конкретной личности в конкретной ситуации. Оно не претендует на выход за рамки этой ситуации, не утверждает, что быть жертвой постыдно или что этот человек будет жертвой всегда. Оно лишь означает, что против этого человека было совершено преступление.
Мне очень не нравится идея нести в публичное поле интериоризированный виктимблейминг, перекладывая вину со стыдящих жертву на само слово "жертва" и тех, кто его употребляет. Виктимблейминга в публичном поле и так достаточно, но обычно его легче заметить и проблематизировать. Здесь же он просачивается в речь под видом борьбы с ним же (как правило, совершенно незаметно для самого субъекта). Спустить собак на слово "жертва" - примерно то же самое, что предложить поменять всю юридическую терминологию в соответствии с этикой, в рамках которой стыдно не совершать преступления, а быть пострадавшим. Например, слово "потерпевший" явно дискриминационное, ведь это то же самое, что "терпила". Давайте, чтобы потерпевшим не было обидно, заменим его на "крутой пацан". Тогда преступника следует называть отморозком, а судью паханом. Уж не знаю, как называть свидетелей... Но все-таки давайте не подстраивать наш язык и сознание под носителей уголовной идеологии, или хотя бы не обманываться при этом, будто мы делаем нечто прогрессивное и просвещенное.
В одном материале* мне встретилась фраза от девушки, работающей с последствиями насилия: "Сама я себя называла всё-таки жертвой изнасилования. Почему именно так — у меня нет ответа". Здесь можно увидеть даже самообвинение за то, что она так себя называла. Экспансия дискурса о "переживших" может спровоцировать волну таких самообвинений. С жертв снимается вина за то, что с ними произошло насилие, но теперь они как будто должны кому-то объяснять, зачем же они называли себя жертвами. В этом есть элемент магического мышления, будто бы, называя себя жертвой, ты программируешь дальнейшие жизненные неудачи. Но магическое мышление вроде бы не то, на что хочет опираться кампания против сексуального насилия.


*http://www.wonderzine.com/wonderzine/life/life/232809-victim-or-survivor

В какой-то застольной беседе зашла речь про ветеринаров, лечащих городских домашних животных, и кто-то страстно высказался, что мол все они бесполезны, только деньги дерут, придумывая собачке несуществующие болезни. Я не успела вклиниться, но долго потом наливалась возмущением, вспоминая весь свой опыт с ветеринарами. У меня его было немало, и со своими животными, и песикотовскими, и с чужими, когда я помогала отвезти к ветеринару. И вот я поняла, что за много лет мне не встретилось ни одного ветеринара в Москве (за другие места не скажу), которого я могла бы в чем-то упрекнуть. С чужих слов слышала иногда, но собственный опыт был только позитивным.
И в плане компетентности, и в плане обращения с животными (врачи очень бережно к ним относились, без малейшей грубости), и в финансовом плане никогда не казалось, что они берут больше, чем их услуги действительно стоят. Никаких ненужных обследований нам не предлагали, анализов никогда не назначали слишком много. Особенно учитывая, что пациентом в большинстве случаев была одна из двух пожилых собак, которым при желании можно было бы назначить миллион анализов, потому что все системы органов уже барахлят. Но они не делали ни этого, ни обратной крайности - списать все на старость, мол, ничего не поделаешь, чего тут лечить, все равно помрет скоро. Ни разу я не видела у ветеринаров никакого снобизма к животным, чтобы с породистыми обращались иначе, чем с затрапезного вида старой дворняжкой, никакой небрежности при осмотре.
Деньги они берут, конечно, но это вообще-то нормально, работать за деньги. И весь опыт говорит мне, что эти деньги дадут результат, и действительно, прописанное лечение довольно быстро помогает. Да и деньги совсем не запредельные, а в случаях, когда животное еще можно было тянуть на лекарствах, но оно все равно страдало и было неизлечимо, честно предлагали усыпление (и усыпляли по всем стандартам гуманности). Хотя могли бы на этих дорогих лекарствах бабла поднять.
Мой опыт с человеческими врачами намного более амбивалентен, там были и попытки срубить немеряного бабла, сделав "на всякий случай" анализы на добрую половину известных науке болезней, и хамство на приеме такое, что я завидовала собакам, как с ними ветеринары обращаются (за мои же деньги, причем, хамство).
Может, где-нибудь на Западе, где у среднего класса есть культура содержания животных, подразумевающая, что тратить много денег на ветеринаров нормально, ветеринары и впадают в искушение назначить лишние процедуры. Но у нас, я думаю, для этого просто нет субстрата - ведь даже во вполне "приличных" семьях часто не считают зазорным усыплять больное животное, чтобы не тратиться, а то и выкидывать. Знала случай, когда отец семейства собственноручно задушил собаку, прожившую в семье десяток лет, чтобы сэкономить и на лечении, и на эвтаназии. И поэтому у ветеринара нет искушения предъявить владельцу завышенный счет - кто знает, а вдруг он решит тогда вообще животное не лечить, а то и подбросит в твою же клинику, валандайся потом.
В общем, пользуюсь случаем, чтобы выразить признательность московским ветеринарам. Я знаю их как хороших профессионалов и людей, которым не отказывает эмпатия к животным. Сама мечтала какое-то время в детстве стать ветеринаром, да не сложилось потом с химией-биологией, не тот склад ума.

В предвкушении похода на пятых "Пиратов" ностальгирую по первым. Впрочем, сиквелы я так и не научилась воспринимать всерьез, хотя добросовестно смотрела их все. Но они к какому-то совершенно иному сеттингу относятся, чем Проклятье черной жемчужины. Сеттингу, который даже сеттингом трудно назвать, настолько в нем не хватает последовательности и внутренней логики. Поэтому когда я думаю о персонажах, мире и т.д., я думаю о первом фильме. Остальные просто непостижимы моему уму.
Например, Элизабет. Я ее очень люблю, это отлично созданный персонаж. В ней самое основное - прямота. То, как естественно и уверенно у нее все получается, когда она идет ва-банк, и какие странные вещи творятся, когда она пытается интриговать, намекать, быть "женщиной-шеей", которая кем-то вертит. Чаще всего ее попытки хитрить кончаются на середине второй-третьей фразы. Так сильно она от них устает, что перебивает себя, привычно выкладывая карты на стол и, если расклад очевидно не в ее пользу, быстро переходит от растерянности к раздраженной деловитости.
Выразительное исключение - сцена с Джеком на острове, которая комична именно тем, что Элизабет впервые удалось схитрить и обман получился так, как было задумано. Джек пьян до такой степени, что ведется на эту топорную игру, и получается действительно смешно.
Если Элизабет пытается хитрить и не раскрывает свои карты сама в кратчайшие сроки (как, например, с попыткой убить Барбоссу - вот она прячет нож, а вот через минуту уже пустила его в ход), то последствия выходят из-под контроля, потому что врала она не думая, интуитивно (в начале, когда взяла медальон Уилла, и потом, когда назвалась пиратам его фамилией).
Похожая прямота у Анны-Марии, но там она не создает контраста с внешней утонченностью, а, наоборот, подчеркивает, что Анна-Мария - пиратка до мозга костей, такая же, как остальные.
И в итоге Элизабет оказывается эффективной именно тогда, когда ведет себя привычным образом. Ей не нужно переучиваться и быть женщиной-шеей или трикстером.
Было легко все испортить, хоть немного подсветив эту прямоту, придав ей неловкости или комизма. Или, наоборот, положив в нее пафоса, что-то вроде "другие женщины лицемерные стервы, а Элизабет не такая, она прямая и честная, но жестокий мир пытается ее сломать". Однако фильм счастливо этого избежал.
Уилл, кстати, совсем другой, и это делает их пейринг более живым и объемным, привнося элемент гендерной инверсии. Ему хорошо удается держаться в тени, когда надо; хранить полученную информацию в тайне долгое время, пока не станет понятно, как ее использовать; он вообще очень себе на уме. И это тоже никак не подсвечено.
Но вот когда во втором фильме эта же самая Элизабет вдруг начинает вполне успешно притворяться и интриговать... Это не развитие образа. Это разрушение образа, это ходьба с плакатом "мы не понимаем, что пытаемся сделать".
Как и появление перед зрителями запойного бомжа, произносящего короткую речь "Это я, Норрингтон, я сильно изменился за лето". Эволюция персонажа так не происходит. Так только ломаются дрова.
И судьбу фильма, взлетит-не взлетит, возлагают на плечи Джека, забыв, что в "Жемчужине" он не вытягивал ничего на себе, он был отлично проработанным героем среди отлично проработанных героев. И вот он прыгает через 3 картины, повторяя "хей, это я, Джек, мои шутки по-прежнему смешны (нет), я по-прежнему непредсказуем (может быть, но наблюдать за этим уже неинтересно), вот он я, все хорошо".
Третий фильм отдельно плох по композиции. Первый так хорошо взлетел не в последнюю очередь благодаря тому, что сюжет представлял собой переплетение частных конфликтов отдельных лиц с далеко не масштабными интересами, сходящихся в одной точке. Джек хочет Жемчужину, Элизабет хочет Уилла, Уилл хочет Элизабет, Барбосса и его люди хотят снять заклятье, Норрингтон хочет Элизабет и уничтожить пиратство, команда Джека хочет Перехватчик. Из этого гораздо проще сделать что-то захватывающее, чем из необыкновенно свежего сюжета про спасение мира, где плохие парни хотят сделать всем плохо, хорошие парни хотят им помешать, а Джек хочет чего-то загадочного, потому что ну он же трикстер (перевожу: потому что без этого было бы совсем уныло).
В четвертом фильме попытались отойти от этой невыигрышной темы глобальной битвы добра со злом и вернуться в сеттинг, где проблематика добра и зла обыграна с намного более низким градусом драматизма. Но исполнение было таким убогим, что я даже не помню деталей.
В общем, посмотрим, что на этот раз. Без особых надежд, конечно, но, как говорит Ностальгирующий критик, у нас всегда есть непревзойденный канон, который мы можем пересматривать снова и снова.